четверг, 17 сентября 2015 г.

Еще раз к вопросам "пользы от литературы"...

Американцы всегда испытывали и продолжают испытывать дискомфорт по поводу любой культурной активности, не приводящей к конкретным результатам. «Тот, кто впустую тратит свое время даже на несколько пенсов в день, и так день за днем, теряет возможность использовать каждодневно сто фунтов», – хотя сам Бенджамин Франклин довольно безразлично относился к деньгам, выраженное им чувство в приведенном совете стало отличительным признаком национального характера. Праздность все еще воспринимается как анафема в американской жизни. (Ким Кардашян), неустанно превращающая свое свободное время в прибыльную индустрию, является в глубине души пуританкой.


Тогда как активные дневные грезы в виде сочинения или чтения художественной литературы являются праздностью в ее чистейшем виде, и такого рода занятия не обещают никакого практического или конкретного результата и не могут к нему привести. От дидактических хрестоматий Макгафи, использовавшихся с середины 19-го века до середины 20-го века, и до «Книги добродетелей» Уильяма Беннетта уже в наше время (либеральный ответ – «Призыв к характеру» Колина Грира и Герберта Коля был опубликован на несколько лет позднее) американский импульс, направленный на создание собственного пространства для литературы путем превращения ее в социально полезную цель, принимал разнообразные формы.


В своих исследованиях (рефераты по нейробиологии, копание в персональных данных, загадки монетизации и алгоритмов) ученые пришли к однозначному выводу, что художественная литература должна найти свое оправдание в предоставлении такого поддающегося измерению и полезного социального качества, каким является сопереживание.

Является ли сопереживание таким уж безусловно полезным качеством? Рассмотрим на отдельных примерах.

Некоторые из наиболее способных к сопереживанию людей, с которыми вы можете встретиться в жизни, это представители бизнеса и адвокаты. Они в одно мгновенье способны понять чувства другого человека, действовать в соответствии с ними, заключить сделку или выиграть дело в суде. В результате человек на противоположной стороне может почувствовать страдание или ощутить себя побежденным. И, наоборот, всем нам известны погруженные в книги интровертированные люди, которые не очень сильны в разгадывании других людей, а если они и могут это сделать, то не обладают способностью действовать в соответствии с тем, что им удалось понять в другом человеке. 

Если перейти в совершенно иную сферу, то можно сказать, что сопереживание является характерной чертой некоторых садистов. Способность улавливать тончайшие оттенки дискомфорта и боли является центральной точкой получаемого садистом удовольствия. 

Много ярких примеров способных к сопереживанию героев известны нам из литературы. Так, например, не существует более способного к сопереживанию героя романа или театральной пьесы, чем Яго, который мог улавливать малейшие колебания в эмоциональном состоянии Отелло. С другой стороны, Отелло является благородным и великодушным человеком – одновременно, возможно, тщеславным и высокопарным, – но он абсолютно лишен дара оценивать эмоциональное состояние другого человека. Если бы он обладал хотя бы половиной способности к сопереживанию, имеющейся у Яго, он имел бы возможность заметить ревность, пожирающую его вероломного помощника. Вся эта пьеса представляет собой наглядный пример эмоциональной вооруженности, необходимой для победы над другими людьми или для защиты самого себя от всякого рода козней. Но никто – и ни одно исследование – не может с уверенность утверждать, способствует ли эта пьеса появлению большего количества восприимчивых и сострадательных людей или таких, как Яго.

На самом деле ни в одном исследовании не были произведены измерения того, приводит ли основанная на сопереживании реакция к проявлению сопереживания. Основанная на сопереживании идентификация с золотым ослом Апулея, с Молль Флендерс из книги Дефо, с шекспировским королем Лиром – Самуэль Джонсон хотел, чтобы эту пьесу ставили с измененным и счастливым концом, поскольку, по его мнению, в ней демонстрируется слишком много страдания, – а также с такими героями Достоевского, как Раскольников, Алеша и князь Мышкин, с Эммой Бовари, не говоря уже о действующих лицах таких модернистов-мизантропов как Селин, Жид, Кафка, Манн и т.д. – сопереживание с этими героями вполне может заставить человека погрузиться внутрь себя и вообще удалиться от человечества. Хотя сопереживание всегда считалось чертой неопасной, благотворной и в социальном плане продуктивной, за что ее и восхваляли, утверждение о том, что производство сопереживания является главной добродетелью литературы представляет собой сужение литературного искусства, а не захватывающее и новое его расширение.

Таким образом видим, что чувство сопереживания не обязательно должно иметь что-то общее с чувствительностью и мягкостью, которые ему обычно приписываются. Дар сопереживания может привести к проявлению щедрости, благотворительности и к самопожертвованию. Он также может наделить человека способностью утонченно и искусно манипулировать другими людьми.

Разнообразная природа художественной литературы является причиной того, что так много людей приписывают ей большое количество разнообразных воздействий, некоторые из которых противоречат друг другу: катарсис (Аристотель), опасное развращение духа (Платон), вредное ослабление морали (Руссо), искупительное бегство от личности (Элиот); получающее оправдание творчество за пределами морали (Джойс). Художественная литература погубила Дон-Кихота, молодого Вертера и Эмму Бовари, однако она спасла Сервантеса, Флобера и Гете.

Художественная литература, вероятно, делает людей более способными к сопереживанию – но, тем не менее, люди, более интенсивно реагирующие на вымысел, обладают, для начала, более высокой способностью к сопереживанию. Но лучше всего у художественной литературы получается то, что она вообще ничего не делает особенного, специального или того, что легко сформулировать. 

Отсутствие в художественной литературе практической полезности как раз и наделяет ее особой свободой. 
С уверенностью можно сказать, что, как и сама жизнь, художественная литература бесконечна и не подлежит приведению к усредненным понятиям. Если искусство создается ex nihilo, то есть из ничего, то тогда и чтение приводит in nihilo, то есть в никуда. Художественная литература разворачивается в вашем воображении на взаимосвязанных уровнях различных значений. Она говорит на собственном частном языке бесконечных нюансов и интонаций. Сказка, например, представляет собой утешительным образом конечную составную часть океанической бесконечности, из которой человечество вышло и куда оно вернется. Это есть свобода, это есть удовольствие – а затем каждый их нас вновь оказывается перед обыденным вызовом, перед бесконечными хлопотами и перед необходимостью придавать специфические значения тому, что люди думают и чувствуют, а также перед настоятельной необходимостью попытаться – ради любви или ради денег – получить от литературы пользу.